Календарь Рыбака

Родословная до седьмого полена. Хороший ректор — мертвый ректор. Бесконечность не предел сборник. Прощальный поцелуй Греты Гарбо. День, когда я тебя найду. За порогом чужой реальности. Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с…. При использовании материалов библиотеки ссылка обязательна: Текст книги " Ловля пескарей в Грузии ". Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом. Перейти на страницу книги. Перейти на страницу книги "Ловля пескарей в Грузии". О манере поведения рыбы при ловле нахлыстом Автор: Техника ловли из-подо льда, или Как поймать крупную рыбу зимой Автор: Чахохбили и другие блюда Грузии Автор: История Грузии с древнейших времен до наших дней Автор: Ловля карповых рыб Автор: Святая равноапостольная Нина, просветительница Грузии Автор: Пн Сен 06, Написанный в г. На самом деле не только грузинского, потому что представители казахской и др. Братья перестали удить, наблюдая за мной, испуганно переглядывались: Собрав остатки своего мужества и терпения, я дождался, чтобы проволоку не просто потеребило — чтоб задергало, вихрем выметнул на берег трех присосавшихся к рыбине раков, да еще с пяток их на ходу отвалились и шлепнулись назад в речку.

Астафьев Виктор - Ловля пескарей в Грузии

Братья и говорить не стали, что я умный. Это было понятно без слов. Отар, сбросив в ведро раков, совсем уж робко обратился ко мне как к повелителю и владыке:. И я привязал им по недоеденному пескарю в проволоке, и они начали притравлять, заманивать и выбрасывать на берег раков, мстительно крича какие-то слова, которые и без переводчика я понимал совершенно ясно: Думал, что тебе даром и пройдет?! Теперь мы тебя кушат будем! Братья — южный народ, горячекровный.

Ловля пескарей в Грузии (fb2)

Забыли про удочки, про дождь, все более густеющий, про жен, про детей, про дядю Васю — про все на свете. И тогда все восемьдесят пять тысяч болельщиков это только по билетам! А поди узнай у грузин, сколько еще там и родных, и близких — без билетов! Вот с чем я могу сравнить ликование и восторг братьев-добытчиков, которых лишь надвинувшаяся темнота и дождь, перешедший в ливень, смогли согнать с речки. Он так нас заждался, так боялся, что эти сумасшедшие кутаисские автогонщики врежутся в нас, что у него случился сердечный приступ, он упал на угол старинного сундука, зачем-то выставленного на веранду. Дядя Вася всю жизнь проработал под землей Ткибули шахтером, и у него плохое сердце от тяжелой работы, сердце, надорванное еще в войну, когда стране был так необходим уголь. Наборщиком же, который печатал первую книжку Отара, и Цхалтубо работает совсем другой дядя — не Вася, а Реваз, по фамилии Микоберидзе. Ах, как это замечательно, когда в жизни встречаются такие добросердечные дома и люди, как дядя Вася. Как чудесно быть гостем, значит, и другом, пусть мимолетным, недолгим, у людей, умеющих без задней мысли жить, говорить, радоваться простым земным радостям, ну хотя бы встречному человеку, новому ли светлому дню, улыбке ребенка, говору ручья, доброму небу над головой. Застолье было невелико, скромно, однако так радушно, что мы засиделись за столом до позднего, почти предутреннего часа, не чувствуя усталости, скованности, и мне казалось, что я и без перевода слышу и понимаю все, что говорят и поют люди другого языка и нации, приветившие и обогревшие путника едой, вином и таким душевным теплом. Главным заводилой за столом был Георгий, тот самый, что служил с Шалвой на Урале и был зятем дяди Васи, но в родстве с моими друзьями не состоял, однако и того, что служили люди вместе, хватило им для родственной привязанности друг к другу. Георгий тоже работал под ткибульской землей в шахте, добывал уголь стране. Жена его преподавала русский язык в школе и не только ловко меняла посуду, наливала в рюмки вино, но и переводила мне разговоры и песни, когда забывал это делать Отар, увлекшись беседой, куревом и вином. Дядя Вася за столом сидел мало. Он себя плохо чувствовал. Он лежал все на том же сундуке, об который своротил свое лицо, но, превозмогая себя, нет-нет да и поднимался, ковылял в дом, смотрел на стол — все ли в порядке, говорил что-то руководящее женщинам, и те, снисходительно улыбаясь, уверяли его, что ни о чем не надо заботиться, они все понимают, зорко за всем следят, храня учтивость и скромность, никому не мешают и будет так, как всегда было у женщин их рода, а он, дядя Вася, знает же, что по гостеприимству, умению бдить и потчевать гостей никакие женщины ткибульской округи с ними сравниться не могут.

  • Ловля с отводным поводком способ монтажа
  • Видео рыбалка камызякский район
  • Турбины для подводных лодок
  • Продажа рыболовных товаров через интернет
  • Дядя Вася немного успокаивался, просил налить ему бокал вина, подняв его над головой, старался говорить патетические тосты, но дыхание его рвалось, он хватался за сердце, глазами, в которых стояли благодарные слезы, смотрел на нас:. У меня пятнадцать лет не было гостей! Пойте, чтоб все соседи слышали, что у Василия, у бэдного пэнсионера Василия, тоже могут быть гости!.. И зять его, рано начавший седеть в шахте, где, он сказывал, уголь черный, но мыши живут белые и слепые, тряхнув рассыпчато-кудлатой шевелюрой, сразу высоко начинал: Дядя Вася от чувств, его переполнявших, кусал Георгия за щеку и отправлялся на свой сундук. Было много раз пито за здоровье хозяина — дяди Васи, который, рассказывала нам тихим голосом дочь, в войну часто отдавал шахтерский паек эвакуированным детям, своя семья, случалось, ложилась спать голодной. Вот тогда часто, очень часто бывали у них гости, ели, пили, спали, и однажды затесался к ним дезертир, неделю жил, всех объел, потом его арестовали. И дядю Васю тоже. Но все люди Ткибули знали доброе, слабое сердце дяди Васи, и суд пощадил его, вернул обратно в шахту, только премиальных денег и пайка премиального его лишили да послали из забоя на опасные работы с проходчиками. Но дядя Вася и там не пропал, вышел в стахановцы, угодил на городскую Доску почета. В полях вокруг окаменелого снадобья, вылизанного и выеденного животными, вытаивали жалкие трупики зверьков — зайцев, лис, и серой глыбою меж серых камней лежали лоси, над которыми базарило воронье. Птицы погибали где-то в хламе здешних лесов и в месиве серых болот. А самолеты все летали и летали, все сыпали и сыпали на совсем утихшую землю отраву, машинами, буксуя, завязая, везли и везли в заброшенные поля, к заброшенным селам удобрения, часто высыпая их в кюветы, возле дороги, кто похитрее из шоферов — на улицах и на усадьбах обезлюдевших сел. Проверять некому — химизацией занималась одна организация, колхозами и совхозами заправляла совсем другая, а всеми вместе руководила мудрая партия, заранее сосчитавшая прибавку урожая от химии. Может, и не считала. Со временем в кремлевской шайке и в самом политбюро уже заседали такие дряхлые молодцы, что забыли они, где и как растет хлеб, тем более лен, они уже полагали, что их отдельные харчи и лакомые пайки сами собой заводятся в спецмагазинах, шикарных кремлевских столовых, а в черноморских санаториях не только мандарины и персики растут на деревьях, но и бублики, и булки, и калачи, и даже картошка, к мандариновым деревам привитая, наливается соком.

    Виктор Астафьев - Ловля пескарей в Грузии

    И погода часто начала портиться: А уж как навалится на Русь северную, сиротскую, на пашни ее спокинутые, на села безголосые непогодь, так впору вешаться с тоски — и вешались, во все времена и помногу российские людишки. У меня есть спасение от дремучей, душу сжирающей, непродышливой тоски — работа. Бумага, перо, чернила, вечерами, хоть и тускло, показывает что-то телевизор, на стене поет радио. Пошла по селам бригада энергетиков, спилила деревянные столбы, имея целью сменить их на бетонные, согласно веянью времени смахивающие на восклицательные знаки. Бензопилой-то чего не смахнуть до звону высохшие столбы?! Смахнули, но народ же по-современному ученый, по-современному же и смекалистый — продали парни старухам на дрова столбы по рублю за штуку да и загуляли, сперва пробно, вроде как несмело, потом разошлись, масштаб увеличивать начали, на масштаб средства нужны, и тут из положения вышли — разобрали трактор на запчасти, утащили его в леспромхоз, потом и провода, и тросы разные, и лебедки, и что было в жилом вагончике, и сам вагончик туда же, в леспромхоз, сплавили, да и сами на работу там нанялись. Обесточилась наша деревня, свет не горит, телевизор не мельтешит, радио не поет, дороги пали от дождей, льющихся не с неба, потому как неба давно не видать. Просто между низко опустившимся серым туманом и высоко поднявшимися тоже серыми испарениями стоит полосатая стена воды и куда-то изливается равнодушно, почти бесшумно. Просто придавило Божий мир, залило, переполнило водой, и лишь сонное, всеутишающее запредельное шуршанье слышно повсюду, Я сперва радовался, что на крыше моего дома время от времени трепетала и жалко позвякивала жестянка, притиснутая к печной трубе, но вот и жестянку сделалось не слышно: У меня осталось три свечи и на одну заправку керосина в лампу. Возникавшую уже не однажды мысль: Как-нибудь одолею двадцать-то километров, а там на поезд и — в город, домой, к народу.

    астафьев ловля пескарей в грузии краткое содержание

    Ну ее к Богу, эту тоже почти умершую, еще одну вологодскую деревушку, пусть тут доживают и домыкают те, кому совсем податься некуда и не к кому. Ружье, пожалуй, возьму, мало ли что может быть в такую погоду, медведя из лесу вымоет, лихой человек из лагеря умотает, их, лагерей-то, кругом что кочек на болоте. Самая большая это услада для меня — сидеть возле чела печки, глядеть на огонь, чувствуя не только тепло, но и устойчивое, древнее успокоение, глазеть на чугунок, шкворчащий грязной пеной, где варится картошка. Хорошо, что я с весны запасся сухими дровами. Сейчас я вывалю картошку в деревянное резное блюдо, нарежу хлеба, достану луковицу, соленых огурцов и фляжку именную, еще пермскими хоккейными болельщиками подаренную, достану и, хоть не люблю, просто не переношу пить один, налью водки в керамическую кружку, подаренную уже здесь залетными московскими эстетами, и жахну за что-нибудь, за погоду, пожалуй, за то, чтоб посветлело хоть немножко над этой запущенной, бедной землей, да и над всей моей истерзанной, усталой, в немощь и болезнь впавшей страной, измордованной Россией. Водочка у меня настояна на ягодах вереска, его за деревней, в заполье, целые заросли, ягоды аж посинели от нетерпения, но брать их некому, городские не берут — колется растение, смолой мажется, ягоды крепко на ветках сидят, не оторвать, отколупывать надо, здешние жители на леченье обковыряют близ дома кустик-другой и довольно. Надевши высокие сапоги, плащ с башлыком, я бродил за телятником меж ежистых кустов и слышал, как кашляют в ограде телята, стоящие по брюхо в размешанной грязи. Только я отлил картошку, поставил на шесток подсушить овощь, снаружи, а уличную дверь, постучали. С того света еще рано вроде бы, а на этом кто может еще шевелиться, ходить, стучать? Ворча и ругаясь на ходу, я спустился по лестнице к двери, откинул крючок и осветил фонариком соседку, шалашом накинувшую на себя холщовый мешок из-под картошки. К нам кто придет? Баба эта, Анна, из бедных — бедная, из покинутых — покинутая, из забытых — всеми забытая, выслуживается перед всеми, передо мной в первую голову. Я отдал ей из старой одежонки кое-что, из продуктишек когда маслица отделю молосного, когда колбаски, мяса косточку, как-то бутылку льняного масла с базара привез, так она им чуть ли не всю зиму питалась. У Анны семеро кошек, она их кормит кожурой от картошки. Те выпластали в деревне и в округе всю мелкую птаху, у меня на подлавке и ласточку исхитрились поймать. Четыре ласточкиных дитенка в гнездышке сидят, грудками белеют, но, заметил я, не чивкают и не шевелятся, посмотрел ближе, а они, так вот, рядком сидючи, высохли уже. Без мамы всякому дитю смерть, и птичкам тоже. От жителей уехавших поосталися. Гоню в лес, не уходят. Нагуляюцца по весне, нашоркаюцца и, как пора подойдет, в пустых избах спряцюцца, котят приташ-шат и ростят их самостоятельно до тех пор, покуль они зрящие, хорошенькие сделаюцца. Глядишь, мама следует домой, а за нею строем маршируют такие баские котятоцки-ы.

    Ну, куда их денешь? С жителями этой деревушки отношения мои сложились невдруг. Сперва еще магазинишко действовал, и кое-что, пусть бросовое, в него завозили. Я со всеми здоровался, мне приветливо отвечали. Потом один плоский фигурой, хромающий на обе ноги, но довольно еще свежий лицом старик с голубенькими глазами-дырочками, позвал меня к себе на чай и сказал, что у него целый хлебный ларь книг, так, может, мне которая интересна будет. Я отдал сколько-то рублей старику Лаврентию и зачастил на огонек — погутарить и почувствовал охлаждение в отношениях ко мне селян, некоторые и не здороваются, отворачиваются при встрече. Я к Анне с вопросом, что я неладно сделал, где допустил промашку. Она поджала губы и, отчужденно отвернувшись, сказала: Я, естественно, спрашиваю, поце не должен к нему ходить, что он прокаженный какой. Оказалось, в молодости Лаврентий здешний шибко нашкодил, под окнами подслушивал, доносы писал, на собраньях врагов обличал и много сгубил своих односельчан. У народа этого, с виду убогого, память еще крепкая. Перестал я ходить к Лавре, да и помер он вскорости, отношения мои в Сибле восстановились, со временем сделался я здесь своим человеком, а как телефон мне провели, и необходимым, чуть у кого беда, несчастье какое, в ночь-полночь ко мне. Я обулся в высокие сапоги, взял лопату, думая, что за черный человек на машине приехал, и, наказав Анне накрывать на стол, отправился в поиск, освещаясь впереди себя фонариком. Сворот с дороги к деревне давно уже так был разбит, разъезжен, что высокая галечная насыпь расползлась, утопилась в хлябях, возле и вокруг телятника превратившихся в озерины, подернутые ряской и по окраинам начавшие зарастать осокой, даже пук камыша вырос, и травяная ухоронка организовалась такая уютная, что в ней поселился чирок-трескунок, и ни собаки, ни кошки ни с какой стороны к нему подступиться не могли. Машины, а за ними по следу и трактор с тележкой, привозивший хлеб, начали прокладывать объездные пути по когда-то действовавшим хлебным, льняным и клеверным полям, но и эти пути скоро превращались в грязные ухабы, в непролазную путаницу петель и загибов, обнаживших каменные межи, меж которых в скользкой глине был растерт, изжеван колесами бедный травяной покров. В путанице новопроложенных дорог и объездов за деревней я и встретил человека, который был и в самом деле черен от бороды, его обметавшей, от грязи, его облепившей, может, и от беспросветной ночи, истекающей непрерывным, проклятье нами заслуженное напоминающим дождем.

    Человек спросил мою фамилию и сказал, что он ко мне. Ну, ко мне так ко мне. Идем молча, я хоть маленько выбираю куда ступить, мой гость прет с отчаянием напропалую, неся на городских ботинках по пуду грязи на каждом. Возле дверей дома я велю ему разуться и поставить ботинки кверху подошвами под дождь. Он молча все это проделывает, и мы поднимаемся в избу. Как и выбрался наш гость из той коричневой топи? Анна, догадался я, тайком ходила на кухню телятника, чтобы из котла с варевом для телят зачерпнуть ковшик своим прожорливым кошкам, которые лопали у нее все, начиная с редиски, моркови, огурца и кончая телячьей запаркой. При этом оставались резвы, игровиты, склонные к постоянному волокитству. Я увлек гостя в запечье, набросал ему туда все, что было в доме сухое, велел умыться в рукомойнике, прибитом в темном углу, а все мокрое забросить на печь и, когда он объявился в свете лампы, мрачно и смущенно улыбающийся, набросил ему на плечи оставшееся от внука байковое одеяльце. Неделю до вас добирался. В маленьком и тощем рюкзачке, который мой гость нес, зажав удавку в руке, и который я впотьмах и не заметил, гость привез в керамическом кувшине с узким горлышком, огрызком кукурузы заткнутом, чачи, кусок копченого дикого мяса и почти не дающихся зубу лесных груш. Он приехал выговориться, излить душу, и мы просидели с ним до самого утра — он спиной к челу жаром веющей русской печи, я, облокотившись на руку, за столом. Пили редко, но до дна, грузин обходился без тостов, мимолетно заявив, что они, эти приторные, глупые и претенциозные тосты, ему давно надоели, его уже от них тошнит. Имея четырех детей, он бросил университет и подался к отцу, в Кахетию, а Кахетия и есть истинная Грузия, с нее, да с древней Сванетии и начиналась та страна, что назвалась советской республикой совсем не по воле народа, ее населяющего, страна, стремительно вырождающаяся от безделья, пьянства, разврата, торгашества и непомерного, нигде еще не виданного чванства. На одной руке хватит пальцев, чтоб таковых перечесть. Мой гость, назову его X Он нашел на карте, где я живу, и решил, что уж вот здесь-то, на самом краю России, и ведется он, настоящий русский язык. Он заехал в Вологду, побывал в Союзе писателей, ему объяснили, как до меня добраться. Сойдя на станции с электрички, он не стал дожидаться в вокзале, когда пройдет дождь, понял, что пройдет он не скоро, вот и двинулся в ночь по бездорожью, и Господь не дал ему заблудиться в глухой России, вывел на верный путь, надеется он, что и впредь Всемилостивейший не оставит его Мы с гостем проснулись ополдень, и, хотя за окном шуршало, по стеклам текло и наволочь за окнами была, как и в прежние дни, непроглядной, я по каким-то невидимым и почти неуловимым признакам — по миротворному ли, совсем сонному журчанию дождя на крыше, по разрывам ли дождевых струй и слабым промелькам света в окне, по реву ли кошек, снова пробравшихся на мою подлавку и поднявших там драку с кошками из других домов, по матерщине ли очнувшегося пастуха, выгоняющего телят из грязи, — уловил, почувствовал, что дождь на исходе, иссякает он, и сказал об этом гостю.

    Хоть какая-то от нас польза, — грустно улыбнулся мой гость, и я пошел показывать ему удобства. Дом и надворные постройки были у меня по северному обычаю сведены под единую крышу, и в дальнем конце подлавки-сеновала удобно устроен туалет, внизу, под сеновалом, где раньше стоял скот, оборудовали гараж, но по такой погоде к избе моей и к гаражу тоже было не проехать на легковом автомобиле, и я добрался сюда на перекладных. День мы прожили вяло и лениво. Гость побрился и оказался довольно красивым, еще молодым человеком с печальными орехового цвета глазами. Он похвалил простые удобства моей русской усадьбы, полистал несвежие журналы и газеты, снова долго и молча сидел возле топящейся печки, а к вечеру, когда из серых, все еще лохматых оческов туч проглянула далекая жидкая синева, а за нею и виновато моргающее солнце, гость мой попросился погулять по деревушке. Его не было долго. Я надел сапоги и куртку, вышел на спуск к реке и увидел темную, в плаще длинно вытянутую фигуру. За столом, заваленным разной зеленью, была зелень даже чернильного цвета, которую наш брат и не знает, как и с чем едят; выяснилось, что столкновение Отара с директором произошло как раз из-за раздрызганного внешнего вида моего гостя. Увидев Отара, директор Дома творчества индюком налетел на него: Я сказал Отару, что ему, отцу четырех детей, уроженцу Сванетии, жителю сельской местности, не пристало держать себя развязно и что на сей раз начальник этого хитрого заведения прав, одернув его, но орать и за грудки браться не надобно ни тому, ни другому. Через пару часов мы уже катили в сторону Сухуми и дальше.

    астафьев ловля пескарей в грузии краткое содержание

    Отар, взявшийся показывать нам путь и рассказывать обо всем, что мы увидим, упорно молчал, пока мы мчались по курортному побережью, и только в Зугдиди, резко выбросив недокуренную цигарку в приоткрытое окно, произнес; — Вот самый богатый город Грузии. Здесь можно купит машину, лекарство, самолет, автомат Калашникова, золотые зубы, диплом отличника русской школы и Московского университета, не знающего ни слова по-русски, да и по-грузински тоже. Отар смолк и еще больше помрачнел. Мы были уже за перевалом, верстах в ста от моря. Ехали трудно и медленно, по пыльной и ухабистой дороге, с неряшливо и скупо засыпанными гравием ямами, колеями, выбитыми колхозными тракторами и машинами до глубины военных траншей, вымоинами, выбоинами, ну, прямо как на нашем богоспасаемом Севере, а по берегу-то моря все вылизано, почищено, прикатано, приглажено, музыка играет, девочки гуляют, цветы цветут, джигиты пляшут, птички поют… По обе стороны дороги трепались оснастые лохмотья кукурузы, табака и ощипанных роз, кое-где поля реденько загораживало деревцами, мохнатыми от пыли и инвалидносниклыми. Последний родник на окраине моего родного села был придушен лесхозовским трактором, мимоходом, гусеницей заткнувшим его желтый, песчаный, словно у птенца, доверчиво открытый рот. Так немилое лишнее дитя прикидывала в старину по глухим российским местам подушкой и задушивала - из-за нужды, из-за блуда ли и боязни позора - родившая его мать. Наверху, на утесах, под видом окультуривания леса, обрубили, оголили камень, издырявили бурами все вокруг, отыскивая дешевую, быстродоступную нефть или другие необходимые в хозяйстве металлы, минералы, руды. Уж и не поймешь, не разберешь, кто, чего и зачем ищет, рыская по Сибири.

    астафьев ловля пескарей в грузии краткое содержание

    Но все при этом бурят, рубят, жгут, рвут, уродуют гусеницами, утюжат бульдозерами, пластают ножами скреперов и многорядных плугов кожу земли, крошат в щепу лес, делая на месте тайги пустоши, полыхающие пожарами даже весенней и осенней порою, бесстыдно заголяют пестренький летом, зимою белый подол тундры; используют горные речки вместо лесовозных дорог и, разгромив, растерзав их, бросают в хламе, в побоях, в синяках, в ссадинах, будто арестантской бандой изнасилованную девушку, тут же поседевшую, превратившуюся в оглохшую, некрасивую, дряхлую старуху, всеми с презреньем оставленную, никому ненужную, забытую. В селение Гвиштиби, под Цхалтубо, мы приехали на рассвете и проспали до обеда в просторном и прохладном доме, погруженном в тишину, хотя было в нем четверо детей да еще мать Отара, жена, брат и сам Отар. Принадлежа к безмолвной расе, мать, жена и девочка Манана во время завтрака за стол не садились, заспинные холуи, они тенями скользили вокруг стола, незаметно меняли тарелки, подтирали стол, наливали вино. Я сказал Отару, что он все-таки писатель, в Москве учился, что не все кавказские обычаи, наверное, так уж и хороши, как ему кажется, особенно это заметно сейчас, на исходе разнузданного двадцатого века. Мы побывали в гостях у очень приветливого, начитанного и серьезного человека - сельского учителя Отара, бывшего уже на пенсии и жившего в соседнем селе. Там я, чтобы поддержать вселюдную молву о стойкости и кондовости сибирского характера, выпил из серебряного рога такую дозу домашнего вина, что два дня лежал в верхней комнате дома, слушая радио, музыку, читал книги и по причине пагубной привычки своего народа не попал на стоянку динозавров, которую охранял дивный человек и ученый по фамилии Чебукиани, не попал также в гости к родственникам Отара, не ходил по многочисленным его друзьям и накопил силы для поездки к святому и древнему месту, в монастырь Гелата, затем в Тквибули, к дяде Васе, который завалил Отара телеграммами, осаждал звонками, угрожая, что, если он, Отар, и на этот раз не побывает с русским почтенным гостем у него, у дяди Васи, тогда все, тогда неизвестно, что будет, может, он, дядя Вася, и помрет от горя и обиды. Дядя Вася приходился как будто родней Отару или старым другом. Дочь дяди Васи была замужем за Георгием, который вместе с Шалвой служил в армии на Урале, сам дядя Вася работал когда-то в типографии наборщиком, где печаталась первая книжка Отара; жена ли Отара была его племянницей, одно ли из дитяток Отара было крестником дяди Васи или что-то их еще связывало и роднило, - я совсем запутался. Чтобы разобраться в грузинских друзьях и родичах, надо самому побыть грузином, иначе надсадишься, заблудишься в этой кавказской тайге. Иди уж без сопротивления, куда велят, езжай, куда везут, делай, что скажут, ешь и пей, чего подают. Мы ехали долго по уже богатой, даже чуть надменной земле, где реже попадались путники с тяжелыми мотыгами, в выгоревшей до пепельной серости черной одежде, реже видели согбенные женские спины на чайных плантациях, дремлющих на ходу, облезлых от работы осликов, запряженных в повозку с непомерно огромными, почти мельничными колесами, меж которых дремал, опустив седые усы и концы матерчатой повязки на голове, давно небритый геноцвале, пробуждающийся, однако, на мгновение для того, чтобы поприветствовать встречных путников, как ни в чем не бывало, звонко крикнуть: Не бродили по здешним полям, не стояли недвижно средь убранных пашен костлявые быки, коровы, всеми брошенные клячи, бывшие когда-то конями, может, и жеребцами джигитов, да уже не помнили ни они, ни джигиты об этом, но, глядя в синеющие на горизонте перевалы, может, и далее их, что-то силились вспомнить из своей судьбы покорные, сами себя забывшие животные.

    Все чаще и чаще встречь нам с ошарашивающим ахом пролетали машины, волоча за собою хвосты дыма и пыли. Ближе к Кутаиси, в пыли, поднятой до неба, зашевелился сплошной поток машин. Среди многих остроумных и ядовитых анекдотов, услышанных в Грузии, где главными и самыми ловкими персонажами выступали гурийцы, населяющие как раз вот эту землю, как бы после вселенской катастрофы окутанную пылью, более других мне запомнился такой вот: Колхоз такой хороший, а мы, грузины, такие плохие, что друг другу не подходим Глядя на поток машин, на этот обезьяний парад пресыщенного богатством младого поколения кутаисского края, я тоже возопил:. Кутаиси - город такой богатый и такой роскошный, а мы, русские гости, такие бедные и неловкие, что друг другу не подходим. Отар величественно кивнул головой, и мы миновали Кутаиси, и правильно сделали, потому что сэкономили время для священного места - Гелати, попав туда с неиспорченным настроением, с неутомленным глазом и недооскорбленной душой. Мы долго поднимались в горы, сперва на машине, затем пешком по каменистой тропе, выбитой человеческими ногами. На тропе от ног получился желоб, и камень был перетерт в порошок - сюда много людей ходило и ходит. Однако в тот день в полуденный час на горе возле монастыря оказалось малолюдно. Служка, седой, блеклый, с выветренным телом, одетый словно бы не в одежды, а в тоже изветренное, птичье перо, поклонился нам, что-то спросил у Отара и отошел на почтительное расстояние. Ничего нам растолковывать и показывать не надо, - догадался он, или ему сказал об этом Отар, как скоро выяснилось, превосходно знающий историю Гелати. Ничто не тревожило слепящим зноем окутанную горную вершину с выгоревшей травкой, обнажившей колючки, потрескавшийся камешник, скорлупки от белеющих древних строений из ракушечника. Ослепшее от времени, молчаливое городище с полуобвалившимися каменными стенами рассыпалось по горе и срасталось с горами, с естеством их. Вокруг городища и оно само - все-все почти истлело, обратилось белым и серым прахом, и только храм, как бы отстраненный от времени и суеты мирской, стоял невредимый среди гор, отчужденно и молчаливо внимая слышным лишь ему молениям земным и звуку горних, глазу недоступных пространств. Высокие слова, употребляемые Отаром, здесь не резали слух, ничто здесь не резало слух, не оскорбляло глаз и сердца, и все звуки и слова, произносимые вполголоса и даже шепотом, были чисты и внятны. Старые стены и развалины академии курились сизой, дымчатой растительностью, несмело наползающей на склоны гор по расщелинам и поймам иссохших ручьев. Бечевки вьющегося, сплетенного почти в сеть растения свисали со стен, и могильно-черные ягоды, которые не клевали даже птицы, гробовым светом раскрошили и вобрали в себя белую пыль, заглушили и утишили все, что могло резать глаз, играть цветом, цвести и быть назойливым.

    Над всем поднебесным миром царствовал собор с потускневшим крестиком на маковице, собор, воздвигнутый еще царем Давидом-строителем в непостижимо далекие, как небесное пространство, времена.

    астафьев ловля пескарей в грузии краткое содержание

    На плите тонн в пять весом, помеченной остроконечным знаком каменных часов, которую будто бы занес в горы на своей спине царь-созидатель и собственноручно вложил в стену храма, не было ни единой трещинки, щели и казалась она отлитой из бетона вчера или месяц назад в каком-нибудь ближнем городишке, на современном заводе, работающем со знаком отличного качества,. Есть вымыслы, есть легенды, которые правдивей всякой правды, выше всех высоких речей, честнее и чище нашей суетной и жалкой истины, приспосабливаемой к любому дуновению переменчивого ветра, к прихотям властителей, к смраду блудных слов и грешных мыслей. Деяние творца, пронзающее небесное время и земное зло, есть самое великое из того, что смог и может человек оставить на земле, и это заслуживает истинного, благоговейного почитания. Все замерло, все остановилось в Гелати. Работает лишь время, неумолимое, неостановимое, быстротекущее время, оставляя свои невеселые меты на лицах людей, на лике земли и на творениях рук человеческих, в том числе и на храме Гелати. У входа в храм дарница - огромное деревянное дупло, куда правоверные, поднявшиеся в горы - поклониться Богу и памяти родных, складывали дары крестьянского труда: Дупло источено, издолблено градом и птицами, изветрено, иссушено, однако все еще крепко и огромно, словно Мамонтова кость, гулкое, с коричневыми и серыми щелями, похожими на жилы, выветренными до окружности; дупло не меньше, чем в пять охватов, но произросло из того самого орешника, что прячется в тень больших дерев по логам и оврагам среднерусских лесов и годно лишь на удилища. Как сплелся целою рощею в единый ствол нехитрый кустарник - секрет природы. В лесу сотворилось чудо, его отыскали миряне и употребили во славу Господню, во благо удивленных и благодарных людей. Неподалеку от дарницы вкопан в землю огромный керамический сосуд - все для тех же подношений, но уже вином. Керамическая крышка куда-то запропала, накрыт он ржавою крышкой производства казенных умельцев нынешних времен. Сосуд был пуст, лишь на дне его маслянилась пленка дождевой воды и ужаленно из нее метнулась, ударенная внезапным светом, словно бы переболевшая желтухой, слепая лягуша, метнулась и, беспомощно скребясь вялыми лапками о стенку тюрьмы-сосуда, обреченно сползла на дно, припала брюхом к мутной водице. Я быстро захлопнул крышку чана и постоял среди двора, изморщенного тропами и дорожками. Трава-мурава упрямо протыкалась в щели троп, западала в выбоины, переплетаясь, ползла по человеческим следам, смягчая громкую поступь любопытного человека. Мурава в Грузии красновато-закального цвета, крепка корнями и стеблем, обильна семенами. Сплетаясь в клубки, траве удается выстоять против многолюдства, приглушить топот туристов, сделать мягче почву под стопами старцев, перед уходом в мир иной крестящих себя, собор, целующих отцветшими губами священные камни Гелати, срывающих стебелек терпеливой травы, дабы положить его под подушку в домовину, унести с собой в мир иной земное напоминание о родине - единственной, неизменной, мучительной и прекрасной.

    В чистом и высоком небе качался купол собора, над ним летел живым стрижом крестик, и вспомнилось, не могло не вспомниться в ту минуту: Они уже брались за грудки, когда я вклинился меж ними, растолкал их, и Отар, гордый сын высоких заснеженных гор, начал орать на меня:. Ты зачэм не убьешь этого дурака? Тебе мало моего дома? Я построю тэбе одиннадцат. Я помешшу тебя лучший санаторий Цхалтубо! Тебе не надо Цхалтубо? В России впервые с года переиздали Красную книгу. Продуктовая корзина в Венесуэле за год подорожала в 20 раз. Минфин России предлагает ограничить объем одного ICO 1 млрд рублей. Названы крупнейшие ипотечные кредиторы России. В Японии оправдали подозреваемую в покушении на губернатора. После наезда двух электричек пьяный немец остался жив. Власти Турции уточнили условия оформления развода.