Календарь Рыбака

Статті про м.Турка та наш бойківський край

Именно счастье оказывается конечной целью существования. Как найти ответ на вопрос: По исполнению своего дела или призвания не получится, ибо кто его знает, какое моё настоящее призвание — сидеть с девками в баре на Крещатике, писать книги вроде этой, или странствовать по дорогам. Только по счастью можно решить, удалась ли жизнь.

“Мир ловил меня, но не поймал”. Григорий Сковорода.

Если оно есть, то не важно, что человек делал — исследовал запредельные пространства, торговал джинсами на базаре или пас гусей в селе; люди ведь разные, и счастье тоже разное для всех. В радиоактивное лето года я редко бывал в городе — приезжал на два или три дня, а потом — обратно. И снова мимо меня неслись берега зелёные горы; белый веер брызг за кормой "ракеты" и раскачивающееся в небе солнце. Тогда опять всё становилось так просто, и всё быстрее и быстрее вращался вокруг меня фантастический мир, где смешались реальность и иллюзия, уже не оставляя времени на размышления о смысле и бессмыслии. Под выгоревшим флагом на корме "ракеты" — фамильярно треплющемся на ветру флагом свободы — я стоял, засунув руки в карманы штанов и смотрел на пенный след, убегающий назад и теряющийся вдали, где на горизонте остался город. Это — состояние души; закипающий в сердце солнечный газ полдня; невидимый ветер силы, танцующий во мне. А такие вещи, если они есть, не стареют никогда". Коли я вернувся, вуй стругав пищалку з бузини. Звивалися, сукалися одна в одну. Приходжу я до ясного сонця: Сонце сходило на мене. А я приходив до ясного розуму. А вони не чудувалися.

світ ловив мене але не впіймав

Де що знайшли, клюнули, де притулилися — заснули. Спати не хочеш, теж бабою пужали. Розпеленала, а там — дитинча. Рукою боявся торкнутися, дотягувався носиком. Спливла не одна зима. Який то був майстер! Вона посунулася, розправила обрус. Терка вхопила мене за стан, залящала в вухо:. Терка обхопила мене обручем. Терка на се позирала страченими очима.

світ ловив мене але не впіймав

Небо кропило святою водою. Се — осереддя людства. Поставала хмара роботи, надходила пора збирацтва. На кормигу тепер давалося мало часу. Благо, що тмину довкола повно. Така страва надто добра, коли казиться шлунок. Десь травинку пожував, десь листок облизав, ягоду вщипнув, рачка з води витяг Вони знали, що кажуть. Але й се не помагало. Але для сього його треба було поважати. Ловецьке щастя довго обминало мене. Тверда плоть розпалювала апетит. З них можна зробити нитки й шнурочки. Та найперше я взявся за шкури. Моя метода справдилася й без сього. Якщо так, то се може бути доброю заманкою. А з другого боку став громадити брили. Я й сам був напнутий, як туга струна. Але ж я йду. Копаючи землю, не в землю я заглиблююся, а в себе. Якщо робота не йшла, знаходив инше заняття. А що вже казати про людину. Жайворонок на мокроту мовчить зрання. Гуси низько летять — мало буде води. Та що б я не чинив, нашорошував вухо на дальшу скалу з потайними лабетами. Мусив принести мотуззя, аби витягти тушу з ями. Я бенкетував — було з чим. З шлунка вийшла добра торбочка. Вичинену шкуру я не став доточувати до свого пушного лахману.

світ ловив мене але не впіймав

Я ставав добувачем, учився сьому щоденно. По чотири ока мають. Одну пару — для плачу, другу — для милування. Чужим голосом я щось крикнув. Чисто як людський круг життя. Бо що мав робити?

Етичне вчення Григорія Сковороди та його значення для сучасності

А мене дали в розшук. Гриб понад грибами — жовта лисичка. Не може такий сподобний гриб бути пустим. Чому ж його люди минають? На модринах знаходив я дивовижний трутовик-агарик. Припах дичини мене вже так не хмелив. Здавалося, щока тулиться не до дошки, а до студеного мерця. А що вийшло так, то се лише потверджувало його спостереження. Йому, Сократу, теж було вже немало — Дорога забирала все вгору. Хлопи поклали гвери, напилися з рук. Шугай витягнув пляшку з кукурудзяною гичкою, смачно глитнув. Я крадькома поглядав на нього, таячи розчарування. А й се не помагало. Може, через те, що коло ватри сидить за одним боком, подумав я. Помста — солодка страва. А такого шовкового, як я, ще поглядати. Спершу мадяри загребли на фронт. Землиця закладена, податок — як зашморг. До самого губернатора, а може, й до президента в Прагу. Широкий черес перехоплював його гнучкий стан. З череса звисав золотий годинник. Кого бояться, того шанують. Шугай себе ще покаже вивернутим боком. А я лише два слова знаю писати. Там серед циганоти легко загубитися. Як увижу вивернуту смереку, гадаю, що то моя могила. А я ще й не жив по-людськи. Я добре знаю, що се таке — не одну тюремну лавицю обтер. На мене направили лампи. З тою, що падала в око. Чудесному обновленню я присвятив окрему молитву, а листки не стинав. Одного ранку я приступив. А я сплив у долину, хапаючи скупо, як риба, воздух губами. Сходило сонце, я сторожко вийшов з прибережного вербняка. На виду його написалася одухотворена напруга. Мене попросив постелити чисту пелену. Голова наша кругла — як небо, ступня пласка — як земля. Все його з дому кудись тягло. Смак сиру марився йому. Як я йому заздрив, доки сам не навчився сьому. Яка тут ширилася немилосердна краса! Все життя в мандрах. То була тяжка й виснажлива праця. Я мусив якось рятуватися. Довго збирався з силами, аби доповзти до дому. А з другого — я був обсмалений, як циганський казан. Я копав — так воно й було! Я не мав до нього злости. Бо я чув його. Все йшло в нитку. Там, де лишайники висихали, проростав мох. Не в сьому твоя нагорода. Чи се не розум? Але правда не менш чудесна. Кожна трава уваги й поваги варта.

Кедь довго будеш зазирати в безодню, то безодня зазирне в тебе. Скоро я забув про них. До аптеки мали право вступати будь-коли. Бляшаний когут скрипить на даху. День починався в нас рано. Брав мене з собою в Букурешт, де я облапгговував його побит. А самого Миколу Шугая вбили. Знаю, що у вас ссихаються груди, але се не сухоти. Був у мене один хворий солдат. Тому я й схилився до трав — у них земна сила. Не старайся бути прикладом для инших. Шукай приклад для себе. Але кожного май за вчителя. А ти — комусь иншому. Та все одно зими я боявся. А скоро вже й пташиного не буде. Верстав третю широку смугу. Правив я на кучмату гору з обтятим верхом, наче хтось сколов його, як цукрову голову. Якщо гора розкололася якимсь робом, то, може, зсув достатньо пологий, аби ним видертися з сього котла. Я рушив на той поблиск. Хто ж його загубив?

Помилка 404

А що як казанок упав з неба?! Округлилося щось буре, тверде з ямами То був людський череп. Або хтось проломив йому груди, або нещасний упав, забився. Голова не снувала думок, а душу обняла мулька тривога. Та що й кого тепер судити! До рана я не спав. Хрестика того я давно не мав — забрала пригранична Тиса. Опоряджуючи просторець круг хреста, наткнувся я ще й на фетрову крисаню. А сойчине перце пустив за водою. Душа людська дуже крихка. Найвищий для мене чин — Книга. Темна тайна — письмо, а хист писемний — то дар Святого Духа. З того часу я визирав нагоду потрапити туди. На школу ще не стяглися. З чого я почав? Платочка такого сальця для шлунка — як мастило для воза. Окреме слово — про молоко. А в спеку роблять киселицю: Кожного рана босий ходжу ним по воду.

світ ловив мене але не впіймав

Аби покликати мене перегодом сюди знову. Ich gehore zu denen, die am Wege sterben. Може, з весни воно проросте. Во внутреннем равновесии веры и разума сам он не отделял одно от другого Сковорода опирался на "аллегорический" метод истолкования Священного Писания. Здесь он был очень смел, доходил часто до полного отвержения буквального смысла Писания, во имя того истолкования, которое представлялось ему верным. С ранних лет он отличался охотой к учению и "твердостью духа". Через два года он вернулся в Киев, где и окончил Академию в возрасте 28 лет. Отказавшись от духовного звания, Сковорода отправился, в качестве церковного певца, с неким генералом Вишневским, ехавшим с дипломатическим поручением в Венгрию. Везде, где было возможно, он внимательно присматривался к местной жизни, посещал лекции в университетах. По словам его биографа [2] , он вполне владел латинским и немецким языками, знал хорошо греческий и еврейский языки. Был прекрасно знаком с произведениями древних авторов и отцов Церкви. В то время в Германии были активны мистики и квиетисты. Побывав там, Сковорода навсегда сохранил предпочтение к ней перед всеми прочими странами, исключая родины своей. После возвращения на родину Сковороду наперебой приглашают в разные места на службу в качестве преподавателя. Однако, присущий ему дух свободы и творчества вскоре делают его неугодным начальству, и он вынужден переходить с места на место. Странствующий философ В м году Сковорода навсегда покидает службу. С этого времени начинается период "странничества", - уже до конца жизни Сковорода не имеет постоянного пристанища. В этих странствиях Сковорода путешествует с мешком на плечах в мешке всегда была Библия на еврейском языке , по существу, как нищий; с ним всегда неизменная флейта и посох; иногда он подолгу гостит у многочисленных друзей и поклонников, иногда покидает друзей неожиданно. На базарах и в убогих домах он поет свои песни и рассказывает басни, дарит друзьям трактаты и диалоги. Его аскетизм принимает суровые формы, но тем явственнее в нем духовная бодрость. Очень много времени Сковорода посвящает молитве. Биограф [2] отмечает, что у Сковороды можно найти сходство с деятельностью питомца другой мистической школы - Новикова. Но Новиков работал в типографиях, в журналах, в избранных кружках Москвы. У него было состояние, много сильных и самостоятельных друзей. Сковорода же был голыш и бедняк, но действовал в том же смысле, но в поле, на сходках, в деревнях, у куреней отдельных пасек, в домах помещиков, полных предрассудков всякого рода, на городских площадях и в бедных избах поселян. Путь его как бы направляла некая невидимая рука. Так, когда в году Сковорода гостил у друзей в Киеве, то вдруг стал проситься отпустить его уехать из Киева. Ибо, побывав на Подоле, он почувствовал вдруг сильный запах трупов. Он покинул город на следующий же день, а через две недели в Киеве разразилась чума, и город был закрыт.

В годы странствий расцвело философское творчество Сковороды, - именно в этот период написаны все его диалоги. Он был настоящим философом, причем, приступившим к изложению своей системы впервые после 40 лет. Система эта, в общем, оставалась неизмененной до конца его жизни. Даже при беглом ознакомлении с сочинениями Сковороды чувствуется его бесспорная оригинальность, - не в том смысле, что он не испытал никаких влияний, а в том, что он всегда самостоятельно продумывал свои идеи если даже они западали в его душу со стороны [3]. Сковорода становится философом, потому что этого требуют его религиозные переживания, - он движется от своего осознания Христа к пониманию человека и мира. Сковорода часто переживал духовный подъем, своего рода экстаз. Сам Сковорода так пишет об одном таком мистическом переживании своему юному другу Коваленскому: Первое ощущение, которое я осязал сердцем моим, была некая развязность, свобода, бодрость Я почувствовал внутри себя чрезвычайное движение, которое преисполнило меня силы непонятной. Некое сладчайшее мгновенное излияние наполнило мою душу, от чего все внутри меня загорелось огнем. Весь мир исчез предо мною, одно чувство любви, спокойствия, вечности оживляло меня. Слезы полились из очей моих и разлили некую умилительную гармонию во весь мой состав Таким образом, он всегда основывался на собственном знании из первых рук. Он не боится оторваться в своих поисках от Бога, он уверен, что "истина Господня, а не бесовская", т. В свете мистических переживаний Сковорода все более убеждается, что "весь мир спит", и сон его - мучителен. В его песнях встречаем много суждений о сокровенной жизни мира, которую можно почувствовать лишь религиозно, - Сковорода глубоко чувствует тайную печаль, тайные слезы в мире.

  • Балансир rapala w05 bsr
  • Судак оснастки приманки
  • Двигатель для лодки из шуруповерта
  • Этнопарк усадьба рыбацкое
  • Смех мне являешь, Внутрь же душой тайно рыдаешь". Так, на почве религиозного ощущения, возникает в Сковороде отчуждение от мира, - жизнь мира предстает пред ним в двойном виде. Реальность бытия - разная на поверхности и в глубине, - и отсюда Сковорода приходит к тому, что есть познание, скользящее по поверхности бытия, а есть познание "в Боге". Это высшее познание, узрение "следов Божиих" дается через озарение духа, но оно доступно всем, кто способен оторваться от плена чувственности. Когда ты новым оком узрел Бога, тогда все в Нем увидишь, как в зеркале, - все то, что всегда было в Нем, но чего ты не видел никогда". Путь к такому углубленному созерцанию бытия должен быть найден прежде всего в отношении к самому себе. Самопознание, открывающее в нас два "слоя" бытия, т. Самопознание есть поэтому начало мудрости: Частое отожествление "истинного" человека открывающегося в нас при духовном ведении и Христа сопряжено у Сковороды и с такой, например, мыслью: Только такую свободу, по мысли Сковороды, может обрести человек, который должен осуществить идею Бога, постигая божью волю как свою, в чем и находит внутреннего человека. Идея свободы от мира - это идея свободы от тлени, от смерти, это идея воскресения и всеобщего преображения. Самодостаточность человека, то есть обретение им себя, своего внутреннего человека, есть исполнение мысли Бога о нем. Учение о добре и зле Если сначала Сковорода выдвигал мысль, что "для того нам внушается тьма, чтобы открылся свет", то это учение о таинственной сопряженности добра со злом под конец переходит в учение о том, что острая непримиримость зла с добром есть факт, касающийся лишь сферы опытного существования, - иначе говоря, что различие зла и добра за пределами мира опыта стирается. Эта неожиданная формула, так напоминающая изречения древнего гностицизма, развивается у Сковороды в целую теорию.